до сих пор мне не понятно. Подъезжая к Ташкенту, я не надеялся Вас увидеть и обрадовался до слез, когда Вы пришли, и еще больше, когда узнал, что на другой день Вы снова были на вокзале. Ваше внимание ко мне бесконечно. В телеграмме, которую вчера передала мне Ира, Вы спрашиваете, не надо ли чего прислать. Мне очень хочется приехать к Вам; это не скоро; еще неделю я пролежу здесь, а потом надо будет искать комнату и устраиваться. Если к тому времени мы еще не получим эвакуационных денег, я попрошу Вас прислать мне на дорогу. Но я слышал также, что Вы собираетесь в Самарканд, это было бы прекрасно. Мне бы хотелось, правда, лучше приехать к Вам, но одно другому не мешает. За телеграмму спасибо.
Аня, солнце и чистое небо, а ночью было так много крупных звезд, и я их вижу, а на Севере из-за своих глаз я их не видел.
Устал немного писать. Письмо вышло длинное и, пожалуй, бестолковое. Простите.
Целую Ваши руки и еще раз спасибо за все.
За гранью реальности
Юрий Живаго и Лара Гишар
Вы знаете, что такое пытка надеждой?
После отчаяния наступает покой,
а от надежды сходят с ума.
Анна Ахматова
Персонажи, имена которых поставлены в заглавие, вымышлены. Они никогда не существовали в действительности; оба — плод воображения их создателя и творца. Однако гениальный вымысел зачастую может восприниматься не менее, а может быть, даже более реально, чем исторические события или характеры, в силу своей обобщающей роли. А вернее, в силу тех трудно определяемых качеств, которые заставляют воспринимать художественный мир как сгусток реального, как его вдохновенный слепок. Попробуем посмотреть на отношения Юрия Андреевича Живаго и Ларисы Федоровны Гишар-Стрельниковой изнутри романа, ставшего, среди прочего, образцом высокой любовной прозы.
...После многих лет случайных совпадений и встреч, знакомства, совместной работы, задушевных разговоров, пережитых опасностей, любования, вживания, вслушивания состоялось, наконец, то, что готовилось с первых страниц романа «Доктор Живаго»: Юрий Андреевич полюбил Лару. Их связь длилась долго. Оставаясь у нее на Купеческой, против дома с фигурами, он неминуемо был вынужден лгать дома, в Варыкине, где в это время обитала его семья, — жена Тоня с маленьким сыном, ожидающая второго ребенка, и ее отец Александр Александрович Громеко. С Тоней он был связан глубоко и серьезно, с детства. Их брак с годами не превратился в привычку, но оставался для него наполненным смыслом и внутренним светом. Однако теперь в этот дорогой для него уклад вторглось нечто новое:
«Юрий Андреевич обманывал Тоню и скрывал от нее вещи, все более серьезные и непозволительные. Это было неслыханно.
Он любил Тоню до обожания. Мир ее души, ее спокойствие были ему дороже всего на свете. Он стоял горой за ее честь, больше чем ее родной отец и чем она сама. В защиту ее уязвленной гордости он своими руками растерзал бы обидчика. И вот этим обидчиком был он сам.
Дома в родном кругу он чувствовал себя неуличенным преступником. Неведение домашних, их привычная приветливость убивали его. В разгаре общей беседы он вдруг вспоминал о своей вине, цепенел и переставал слышать что-либо кругом и понимать.
<...> Изменил ли он Тоне, кого-нибудь предпочтя ей? Нет, он никого не выбирал, не сравнивал. Идеи “свободной любви”, слова вроде “прав и запросов чувства“ были ему чужды. Говорить и думать о таких вещах казалось ему пошлостью. В жизни он не срывал “цветов удовольствия”, не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не требовал для себя особых льгот и преимуществ. Он изнемогал под тяжестью нечистой совести.
Что будет дальше? — иногда спрашивал он себя, и не находя ответа, надеялся на что-то несбыточное, на вмешательство каких-то непредвиденных, приносящих разрешение, обстоятельств».
Как раз в тот момент, когда Живаго окончательно решает порвать с Ларой, понукая свою душу тревожными словами покаянного канона, а сам в глубине сердца только и мечтает о новой встрече с ней, таким непредвиденным обстоятельством становится его пленение партизанами. Насильно вырванный из мирной жизни, потерявший свободу передвижений, доктор ничего не знает ни о судьбе своей семьи, ни о судьбе Лары. И в кровавом ужасе гражданской, ежедневно сталкиваясь со смертью, болью и отчаянием, он постепенно перестает ощущать греховность любви к Ларе, осознает ее как неразрывную со своим собственным существованием часть: «О как он любил ее! Как она была хороша! Как раз так, как ему всегда думалось и мечталось, как ему было надо! Но чем, какой стороной своей? Чем-нибудь таким, что можно было назвать или выделить в разборе? О нет, о нет! Но той бесподобно простой и стремительной линией, какою вся она одним махом была обведена кругом сверху донизу творцом, и в этом божественном очертании сдана на руки его душе, как закутывают в плотно накинутую простыню выкупанного ребенка». В такой любви нет места ни вине, ни сожалению, ни выбору, ни греху, она чиста и не подчиняется человеческим рассуждениям, ее судьбу невозможно решить, сознательно предпочтя ей правильность и законность супружества. Она подчиняется только высшей, стоящей над человеком силе и власти, той самой благой силе, которая много раз уже сводила их с Ларой на жизненном пути, словно помогая разглядеть очевидное: они были созданы друг для друга. В конце романа рыдающая над гробом Живаго Лара отчетливо понимает то же самое. И хотя за нее говорит автор, очевидно, что именно этими словами она сама могла бы рассказать о пережитом:
«О какая это была любовь, вольная, небывалая, ни на что не похожая! Они думали, как другие напевают.
Они любили друг друга не из неизбежности, не “опаленные страстью”, как это ложно изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нравилась окружающим еще, может быть, больше, чем им самим. Незнакомым на улице, выстраивающимся на прогулке далям, комнатам, в которых они селились и встречались.
Ах вот это, это вот ведь и было главным, что их роднило и объединяло! Никогда, никогда, даже в минуты самого дарственного, беспамятного счастья не покидало их самое высокое и захватывающее: наслаждение общей лепкою мира, чувство отнесенности их самих ко всей картине, ощущение принадлежности к красоте всего зрелища, ко всей вселенной.
Они дышали только этой совместностью».
Так получается, что Живаго, насильно удерживаемый в партизанском отряде Ливерия, уже точно знает, что неразрывно связан и с Тоней, и с Ларой, разом, одновременно, с каждой из них по-своему ощущая ясно осознаваемую «совместность», без всякого внутреннего противоречия, раздирающего его на две части, без распределения на отделы. Боль от разлуки с женой и детьми, чувство вины перед ними и любовь к Ларе таинственно соединяются в сердце Юрия Андреевича: «О Тоня, бедная девочка моя! Жива ли ты? Где ты? Господи, да ведь она должна была родить давно! Как прошли твои роды? Кто у нас, мальчик или девочка? Милые мои все, что с вами? Тоня, вечный укор мой и вина моя! Лара, мне страшно назвать тебя, чтобы вместе с именем не выдохнуть души из себя. Господи! Господи!»
Спасение доктора и его побег от партизан становятся возможными только благодаря силе его любви к Ларе, чудесным образом выводящей его из западни, придающей ему хладнокровия и выдержки. Исключительно ради того, чтобы увидеть еще раз свою возлюбленную, он обманным путем уходит от Ливерия, долго и трудно пешком по железной дороге добирается до Юрятина, тысячу раз рискуя быть убитым, погибнуть от голода, холода или болезни. Но покуда встреча с Ларой маячит впереди, Юрий Андреевич выживает.
Общая жизнь с Ларой — непрерывное счастье
